Дневник врача, который перенес операцию на сердце

23 июня. Ну вот, дождался: достала-таки меня эта жуткая грудная жаба — стенокардия... Гипертония и ишемическая болезнь сердца уже давно стали моими постоянными спутниками по жизни, но в последние месяцы эти «попутчики» совсем распустились. Давление подпрыгивает за двухсотую шкалу тонометра, а сердце прихватывает и на улице, и в транспорте, и ночью в постели. Дежурный набор лекарств, прописанных коллегой-кардиологом, уже давно не дает никакого эффекта.
Конечно, я прекрасно знаю, что средняя продолжительность жизни русского мужика всего 59 лет, и большинство из нас помирает в этом еще далеко не дряхлом возрасте именно из-за проблем с сердцем. Впрочем, статистика и возможность присоединиться в этом вопросе к большинству отчего-то совсем не радует. Да и то сказать: особых вредных привычек, ведущих к возникновению ишемической болезни сердца, вроде бы и не имел — не курил, выпивал (во всяком случае, в последние годы) довольно умеренно, в юности, как и все мое поколение, занимался спортом — греблей, борьбой. Однако извечная нищета советского врача, пережитая перестройка, постоянные нервотрепки на работе, нескончаемые ночные дежурства, проблемы с жильем вряд ли могли прибавить здоровья.
Многие знакомые удивляются: сам, мол, реаниматолог-анестезиолог, а довел себя до такого состояния. Ничего удивительного в этом не вижу: чаще всего врачей ошибки подстерегают именно тогда, когда они начинают лечить себя или своих близких. Вероятно, в таких случаях что-то не срабатывает в механизме диагностики, подводит годами накопленный опыт, клиническое мышление, критическое отношение к своему состоянию. Может быть, мозг включает какие-то защитные функции психики, пытаясь обмануть самого себя, ставя более снисходительный диагноз, нежели есть на самом деле. Даже основатель отечественной клинической терапии профессор Сергей Петрович Боткин диагностировал у самого себя вместо инфаркта миокарда, сведшего его в могилу, банальное обострение холецистита, вызванное нарушением диеты. Что уж тут говорить про меня!
Толку жаловаться нет: жребий брошен — завтра иду на коронарографию, которая точно покажет, какие коронарные сосуды у меня поражены и что надо будет делать — обойдется ли дело установкой стента или речь пойдет о более радикальной операции.





24 июня. С утра встал, побрился, привел себя в порядок. Настроение, как перед экзаменом, когда все равно уже ничего не выучишь, а идти сдавать надо. Жена, за тридцать лет совместной жизни неплохо изучившая меня, не отпускает одного, видимо, опасаясь, что по дороге в кардиоцентр я смогу передумать и слинять в сторону. Опасение, что и говорить, не лишенное оснований.
Метро до «Молодежной», маршрутка, и вот я «в гостях» у академика Е.И. Чазова. Поднимаюсь на второй этаж, где всего за несколько часов должна решиться моя участь. Очень милые коллеги—доктора и сестры. Меня раздевают и проводят в предоперационный блок, где ложусь на функциональную кровать. Обычная беседа с врачом-кардиологом: на что жалуетесь, когда начались боли в сердце, когда появилась одышка, какие цифры артериального давления. Врач интересуется, как питаюсь, много ли потребляю соли. Сам он, несмотря на молодой возраст, имеет довольно приличный животик — наверное, не слишком подумывает о собственной диете...
Медсестра ловко и быстро ставит внутривенную капельницу, меня на каталке везут в операционную. Впервые я попадаю на место своей работы в качестве пациента, да еще в горизонтальном положении. Хирург просит поднять правую руку и начинает обрабатывать кожу раствором йода.
Еще лет сорок назад методика коронарографии казалась почти фантастикой, сопоставимой разве что с высадкой на Марсе. Но прогресс в медицине наступает стремительно, сегодня это довольно рутинное диагностическое исследование, которое проводят в любой крупной областной или городской больнице. Через артерию на запястье или в паху вводят гибкий катетер, который под визуальным контролем на экране монитора проводят до сердца. Затем в катетер вводят контрастное вещество, заполняющее коронарные сосуды. При этом на компьютере прекрасно видно, какие сосуды сердца проходимы, а какие сужены или забиты атеросклеротическими бляшками. Вся процедура занимает от силы минут тридцать или сорок и позволяет с максимальной точностью диагностировать степень поражения коронарных сосудов и решать вопрос о дальнейшей врачебной тактике.





Я смотрю на хирурга и пытаюсь подшутить над своим необычным для анестезиолога положением. Однако он явно не склонен к шуткам: «У вас полностью закрыта правая коронарная артерия и две трети левой. Сердце работает на пределе. Удивляюсь, что у вас до сих пор не было инфарктов. Надо думать о большой операции, стентирование в таких запущенных случаях уже ничего не дает».
Ранку на запястье туго перевязывают, и я отправляюсь на каталке обратно в предоперационный блок, где мне предстоит еще пробыть около трех часов и выпить две бутылки минеральной воды, чтобы скорее вывести контраст из организма. Времени для размышлений более чем достаточно. Впрочем, думай - не думай, а приговор уже вынесен: мне предстоит операция на сердце — аортокоронарное шунтирование. Хорошо, хоть жена - сама реаниматолог, не надо тратить лишних слов на объяснение очевидного...


26 июня. Не знаю, как бы я сам смог практически решить вопрос о госпитализации, но жена, взяв результаты коронарографии и всевозможные выписки и документы, отправилась в отдел высокотехнологичных методов лечения Минздрава, чтобы получить направление на операцию в кардиоцентр. Такое направление называется квотой, которая дает право на бесплатное лечение. Возможен и коммерческий вариант, когда больной самостоятельно оплачивает операцию и проводимое лечение. Надо ли говорить, что стоит это очень и очень недешево!
Левая коронарная артерия
Правая коронарная артерия


Схема коронарного кровоснабжения сердца человека.


27 июня. Спал плохо и проснулся рано. После завтрака решил прогуляться по Измайловскому вернисажу, куда хожу каждую субботу уже много лет. Погода хорошая, люди гуляют, смеются, а мне в голову лезут только мрачные мысли. Встретил множество знакомых. Поговорил с Мишей Панкратовым, которому поставили аортальные шунты еще года три назад. Ободряет, говорит, что после операции стал чувствовать себя лет на десять моложе, боли в сердце совсем прошли. Дай Бог! На обратном пути через каждые 300-400 метров принимал нитроглицерин. В трамвае, когда сел, немного отдышался. Дома сразу лег в постель. Скорее бы все решилось.


29 июня. Продолжается хождение по мукам — бесконечные подписи чиновников, необходимые для получения квоты. Раньше подобные вопросы решались проще: был конкретный больной, с которым занимались врачи. Если они по каким-то причинам не могли вылечить или оперировать его сами, то отправляли на консультацию или лечение в специализированный институт. Впрочем, раньше подобные сложные операции практически и не делали.
После обеда только собрался прилечь отдохнуть, как раздался звонок телефона: жена радостно оповестила меня — квота получена, как только будет место, меня госпитализируют.


1 июля. Поехал с утра в Елоховский собор, там крестили в позапрошлом веке мою бабку, а еще раньше — Александра Сергеевича Пушкина. До метро раньше с рюкзаком и байдаркой за плечами добегал за пять-семь минут, а сегодня еле доковылял за полчаса. Прошел мимо школы, куда в первый раз в первый класс пошел более полувека назад. Даже не верится, что это все происходило когда-то со мной — пожилым, больным человеком.
В храме успокоился. Батюшка благословил на операцию, улыбнулся, когда услышал, что речь идет о шунтировании — может, сам прошел через это. Сказал, чтобы шел, как он выразился, «на испытание» спокойно, с молитвой.


2 июля. Встал в 6 часов утра. Побрился, позавтракал. Приехал сын, и на машине мы отправились в путь. Приехали в приемное отделение кардиоцентра первыми, но за нами быстро выстроился хвост желающих попасть в больницу. Как и в любой очереди, немедленно вспыхнула перебранка, кто пойдет первым. Поражаюсь на людей: казалось бы, здесь, как в песне, до смерти четыре шага, а они спорят о лидерстве...
Переоделся, взял вещи, и санитарка повела меня в хирургическое отделение. Работают оперативно: сразу направили снимать электрокардиограмму, взяли анализы крови, и только после этого я направился в свою палату. Когда вошел, то увидел полулежащего на кровати немолодого худощавого человека, который с озабоченным видом старательно надувал детский пляжный мячик с нарисованными смешными зверушками. Для человека, далекого от медицины, подобное занятие, вероятно, показалось бы диким и нелепым в больничной палате и заставило усомниться в здравом рассудке такого затейника, но я как врач-анестезиолог хорошо знал, что такие упражнения позволяют лучше разрабатывать легкие после операции, препятствуют появлению послеоперационных пневмоний и ателектазов («слипания» участков ткани легких).
Человек тщательно закупорил пробкой надутый шар и внимательно посмотрел на меня. Я представился. Оказалось, что мой сосед — обладатель довольно редкого имени и совершенно уникального отчества: Лев Вольфрамович. Он всего четыре дня назад перенес шунтирование и теперь мужественно старался быстрее вернуться в строй. Несмотря на слабость и недомогание, Вольфрамович оказался человеком уживчивым и контактным. Пожалуй, единственной его слабостью оказалась постоянная боязнь простудиться, и, несмотря на отчаянную духоту, окна в палате были плотно закрыты. Поэтому большую часть дня я провел в больничном коридоре, где было прохладно и можно было наблюдать за больничной жизнью глазами не врача, а пациента.
Вот на моих глазах разыгрывается сценка из служебного романа — клинический ординатор уже раз шесть подходит к медицинскому посту, где сидит молоденькая и хорошенькая медсестра. Несколько слов, и он, радостный, уже несется куда-то по коридору, размахивая полами белого халата. Молодого врача всегда подстерегает опасность жениться на сокурснице, медсестре или своей пациентке.
Уже к концу рабочего дня пришла врач-кардиолог, которая будет меня готовить к операции и вести после нее. Ольга Юрьевна оказалась женщиной строгой, внимательной, умеющей рассуждать и делать выводы, то есть, говоря профессиональным языком, обладающая клиническим мышлением. Как в любой сфере интеллектуальной деятельности, среди медиков встречаются люди, поднимающиеся над средним уровнем своих коллег благодаря интеллектуальным, творческим способностям, умению видеть то, что недоступно другим. В таком случае принято говорить, что у врача хорошо развито клиническое мышление. О.Ю. — из их числа, к тому же ей нельзя отказать в остром и едком уме и, что встречается много реже, в умении ценить шутки других.
Побеседовав со мной, она сказала, что подготовка к операции займет около недели. Однако после разговора с заведующим отделением она пришла в палату с известием, что операция назначена через два дня. Видно, мои дела не слишком хороши, коль хирурги так торопятся взяться за скальпель.